О себе
Десять лет назад над моей московской кроватью висел постер René Gruau.
Relax French Riviera 1957 г — женщина на яхте, солнце, прелесть южной жизни. Я повесила его за стиль. И даже не догадывалась, что вешаю на стену собственное будущее.
В то время я занимала пост члена правления Московского банка. Двадцать лет в финансах, построенная карьера. Жизнь была определённой и понятной.
А потом — как это бывает — она решила иначе.
Relax French Riviera 1957 г — женщина на яхте, солнце, прелесть южной жизни. Я повесила его за стиль. И даже не догадывалась, что вешаю на стену собственное будущее.
В то время я занимала пост члена правления Московского банка. Двадцать лет в финансах, построенная карьера. Жизнь была определённой и понятной.
А потом — как это бывает — она решила иначе.
2018 год. Канны
Я переезжаю жить к морю с детьми и обнаруживаю, что двадцать лет финансового опыта, два образования и безупречное резюме стоят ровно столько, сколько ты говоришь по-французски. То есть — пока ничего.
Но Франция преподнесла мне кое-что взамен.
Здесь оказалось невероятное количество блошиных рынков, брокантов. А я ещё в Москве начала собирать винтажные украшения — тогда американские бренды,и вот всё это сошлось в одной точке.
Но Франция преподнесла мне кое-что взамен.
Здесь оказалось невероятное количество блошиных рынков, брокантов. А я ещё в Москве начала собирать винтажные украшения — тогда американские бренды,и вот всё это сошлось в одной точке.
Украшение за украшением
Я начала погружаться — в историю домов моды, в эпохи и материалы, в логику того, как делались вещи, которые пережили полвека и до сих пор держат форму и характер. Параллельно учила французский — и именно это стало настоящим прорывом.
Потому что в мире винтажа почти ничего не записано. Знания живут внутри семей, передаются от эксперта к эксперту, от мастера к ученику — и только тем, кому доверяют. А доверие здесь зарабатывается годами присутствия, а не дипломами.
Постепенно начал работать глаз. Я научилась видеть подлинность там, где нет ни одного клейма. Замечать вещи, мимо которых проходят другие. Понимать цену — не ту, что написана на ценнике, а настоящую.
Появились поставщики. Потом — клиенты. Потом — понимание, что это уже не хобби.
Потому что в мире винтажа почти ничего не записано. Знания живут внутри семей, передаются от эксперта к эксперту, от мастера к ученику — и только тем, кому доверяют. А доверие здесь зарабатывается годами присутствия, а не дипломами.
Постепенно начал работать глаз. Я научилась видеть подлинность там, где нет ни одного клейма. Замечать вещи, мимо которых проходят другие. Понимать цену — не ту, что написана на ценнике, а настоящую.
Появились поставщики. Потом — клиенты. Потом — понимание, что это уже не хобби.
La Môme сегодня
Сегодня La Môme — это восемь лет работы на рынках Парижа и Прованса, на аукционах и в частных собраниях. Это украшения Dior, YSL, Lacroix и Kalinger — каждое в единственном экземпляре, каждое с историей, которую я знаю лично.
Квартира с винтажным постером Rene Gruau давно продана, но я теперь живу внутри него.
За эти годы я поняла одну вещь, которую невозможно объяснить человеку, не державшему в руках брошь Dior 1962 года.
Украшение — это не аксессуар. Это история, сжатая до размера ладони. Это решение художника, отпечаток эпохи, культурный код страны, которая лучше других умела превращать красоту в искусство.
Каждая вещь в La Môme прошла через чьи-то руки, чью-то жизнь, чьё-то время. Я просто нашла её для вас.
Квартира с винтажным постером Rene Gruau давно продана, но я теперь живу внутри него.
За эти годы я поняла одну вещь, которую невозможно объяснить человеку, не державшему в руках брошь Dior 1962 года.
Украшение — это не аксессуар. Это история, сжатая до размера ладони. Это решение художника, отпечаток эпохи, культурный код страны, которая лучше других умела превращать красоту в искусство.
Каждая вещь в La Môme прошла через чьи-то руки, чью-то жизнь, чьё-то время. Я просто нашла её для вас.
